Миксопотамия (Tomintoul Speyside Glenlivet Single Malt Scotch Whisky)

Оценка:

Tomintoul Speyside Glenlivet Single Malt Scotch Whisky

Из “самой высокой деревни в Вышеземье” (это я так Highlands обматерил) – весь такой гордый и выпяченый, моносолодовый скотч. Тот самый второй пункт моей нелюбви к скотчам – односолодовые духи зачастую страдают болезненно высокомерным самомнением, тая за оным резкие ненужные дисгармонии. Все эти “purest”, “highest”, “finest” и прочий unique на деле оборачиваются ширмой и рюшами для спорного достоинства жидкости. Первым пунктом, напомню, была (и есть) слабая съедобность ширпотребных скотчеблендов, которые приличный деревенский самогон подчас уделывает как по аромату, так и по вкусу.

Так (по первому пункту), в целом, вышло и тут – кроме 33-летней опции. Но я слабо представляю сколько будет стоить отдельный её пузырь – потому что большие числа мне думать грустно. Но будем упорядочены.

  • Aged 33 years: древесно-тонкий, с тайнами и секретами, вздох. Ровно-дубовый, без каких-либо лишних и других добавок,  глоток. Горделивый и сухой – что, впрочем, ожидаемо при столь долгосрочном заточении в дубовом плену. Всё довольно хорошо – но, как было упомянуто выше, стоимость таких опций обычно запредельна, и (при всех положительных веяниях) жидкость её (цены) не оправдывает.
  • Aged 16 years: резче и лукавей, с заметной кислятиной. Ну, не так сурово конечно – он просто чуть заметно кислит на вздох – но слово хорошее. Кислятина. На вкус несколько незрелый и ржаной, остроугольный и хлебный на постглоток. Хлебный в каком-то дурацком ненужном смысле.
  • Aged 10 years: похож духом на 16-летнего брата, но менее выраженый. Вкус зернистый (не путать с зерновым) и резкий, жгучий. Правда без глупой хлебности и ячменного опошления, за что небольшой плюс.

В целом вердикт простой – “да ну его”.

Неизвестность-2 (Island Of Geese, Islay Blended Malt Scotch Whisky, 10 Years Old)

Оценка:

Island Of Geese Islay Blanded Malt Scotch Whisky Президент Дегустана сидел за столом, который был простым и неодушевлённым. За окном капал с карниза ложный неживой дождь, потому что переваливал за серединный хребет Сентябрь, а в этом хрупком месяце самая суть природы ломается и идёт начинать умирать.  Было холодно, и дождь своим мёртвым туловищем заползал вовнутрь будто в знакомую избу. Президенту было немного грустно, хотя в государстве он с самого первого начала был один сам и включал поепеременно всяческие рычаги за партию, гражданские общины и комитеты различной нужды. Был он какое-то число раз и председателем, и вагоновожатым, равно и дворником – кем звала на событие нужда  алкодержавия. К дождю он привык с давнего времени, а зубы Сентябрьского холода не могли его попортить, потому что были ещё неопытны.

Грусть была обычной неухоженной тоской по неведомому совершенству, такой что не лечится повседневной наукой, потому что лекарств от пустых болезней научный ум ещё не осознал. Под рукой, на счастье председателя, была летучая панацея в пожухлой шотландской ливрее, и он отважно вылил заметную часть ржавой жидкости из большого сосуда в меньший стакан. На заглавной этикетке наступали картинкой искусственно выдуманные гуси, а бедная легенда на обороте рассказывала простыми словами что гуси настоящие любили далёкое место Islay простым животным чувством.

Дух, бегущий из жидкости, был закопчёным и морщинистым, пах седыми задумчивыми торфяными проплешинами и бездонной ночной неизвестностью.

Вагоновожатый проглотил порцию жидкости. Во рту у кочегара родились дымы пожаров и бегущие без разбора путей дубовые просеки. Древесным когортам будто бы было грустно жить своей червивой деревянной жизнью, отчего они собирались причинять хлестательные движения по языку и вокруг. Но кто-то от прежней на них досады придумал им тщедушные ветви и ласковый лист, отчего деревья тосковали ещё нестерпимей, и только протяжно поглаживали нёбо, соскальзывая в глоточное жерло.

Глоток скатился вовнутрь дворника и заработал там своей быстрой горячей жизнью, гоня свои полыхающие конечности по всему человечьему нутру. Позади себя глоток оставил шуршащий осадок, который ещё долго цеплялся за нёбо перед тем как сгинуть следом за хозяином.

Президент занёс в собственную глотку остаточные капли и записал в пожелтевший дневник: “Жидкость сегодня выдалась добрая – хоть тайно она и стремится к погоне за славой и богатством, душа её всё же не продана ещё, обитает внутри жидкой структуры слоем ровным и напористым. Верность субстанции подтверждаю”.

Закрыв дневник, он стремительно устал и укутался в быстро упавшие с близко прилипшего тусклого неба сны, забывшись осенним беспамятством до поздней дрожащей сентябрьской зари. И только дождю было всё равно, потому что он был осенний и знал как точно губить свои чувства с малых лет.